gusev_a_v

Categories:

Мы не заметили главного

Распад Советского Союза начался не в 1985-м, а на тридцать лет раньше

Рассуждая о развале СССР, можно было бы обойтись простой формулой: «Перестройка стала спецоперацией холодной войны, с целью демонтажа народа». Но если обращение к прошлому обусловлено задачей заглянуть в будущее, этой формулы недостаточно. Тем более Российская Федерация по своему национально-государственному типу – тот же Советский Союз, только поменьше. А значит, мы жизненно заинтересованы не только понять философию и технологию распада (о чём написано немало, в том числе и автором статьи), но и выявить по-настоящему глубинные причины кризиса. А они сокрыты не в 1985-м, а, скорее, в 1955 году. Так что, обратившись к прошлому, мы, по сути, станем размышлять о настоящем и будущем.

Постсоветская Россия тридцать лет переживает кризис, а множество обществоведов не выдали ни одного труда, который внятно объяснил бы людям, что происходит и куда всё это катится. Научное знание живёт и прирастает лишь в сообществе, а его-то не стало в 90-е, и само оно не возрождается. Так армия, ставшая толпой обезоруженных, теряет боеспособность.

Индустриализации

Мы не извлекли уроки из прошлого, в том числе в должной мере не изучили Запад.

Вот одна из пропущенных страниц. К. Поланьи в книге 1944 года «Великая трансформация» пишет о процессе становления капитализма на Западе: «Вера в стихийный прогресс овладела сознанием масс, а самые «просвещённые» с фанатизмом религиозных сектантов занялись неограниченным и нерегулируемым реформированием общества. Влияние этих процессов на жизнь народов было столь ужасным, что не поддаётся никакому описанию. В сущности, человеческое общество могло погибнуть, если бы предупредительные контрмеры не ослабили действия этого саморазрушающегося механизма».

Эти же процессы происходили и у нас, но с некоторым запозданием. Ни власть, ни народ не замечали, как сгущаются тучи. Как движутся они к нам со стороны Запада.

Итак, прогресс, индустриализация травмировали общество. Проиллюстрируем мысль ещё одной цитатой, высказыванием историка психиатрии Л. Сесса:

«Шизофренические заболевания вообще не существовали, по крайней мере в значительном количестве, до конца XVIII – начала XIX века. Таким образом, их возникновение надо связывать с чрезвычайно интенсивным периодом перемен в направлении индустриализации в Европе, временем глубокой перестройки традиционного общинного образа жизни, отступившего перед лицом более деперсонифицированных и атомизированных форм социальной организации».

Всем странам, хотя и по-разному, пришлось пройти через «перемены в направлении индустриализации». Кризис индустриализма стал общим фундаментом, независимо от социальных формаций. Но в СССР ни власть, ни население, ни учёные-обществоведы не увидели этот важнейший процесс, спровоцировавший неявный раскол общества. Однако этот неявный раскол стал определяющим фактором кризиса советской системы.

Необходимо вдуматься в этот фундаментальный фактор, на который наше общество не обратило внимание в 1950-е и до сих пор внимания не обращает.

И здесь нужно обратиться к понятиям, введённым в оборот ещё в конце XIX века французским социологом Э. Дюркгеймом – механической и органической солидарности. Механическая солидарность – характерна для доиндустриального, традиционного общества, общества-семьи, это – жёсткое подчинение частного коллективному, это – прочная сплочённость на основе общих ценностей и коллективной совести. Органическая солидарность – результат индустриализации, это – разнообразие во взглядах, мотивах, функциях, это – интеграция общества на основе взаимозависимости, связанной с разделением труда.

И вот уже к концу 1950-х годов признаки механической солидарности оставались лишь в деревне и армии. А в целом советское общество начало ликвидировать механическую солидарность, прочную солидарность общины. И мы этого не увидели, не осознали.

Процесс распада

В 1956 году я учился в МГУ, и вот новость: студенты одного из гуманитарных факультетов объявили бойкот столовой – им не понравились сардельки. Приехал секретарь парткома и начал говорить: ваш метод негоден, есть другие методы. Студенты выставили у столовой пикеты и никого туда не пускали. Их уговаривали, пугали, им что-то обещали... Они вывесили лозунг: «Если ты не хочешь питаться, как скот, – поддерживай бойкот!» И пошли по другим факультетам агитировать. Их идея, показавшаяся мне глупой, формулировалась так: «Раскачаем Ленинские горы». Протестующие даже не поняли, почему из-за бойкота какого-то жалкого буфета сбежалось всё руководство МГУ. Их увещевали и ректор, академик И.Г. Петровский, и старые преподаватели, и даже поварихи – всё напрасно.

Да, ректор был в растерянности. В их семье взбунтовались избалованные дети! Ректор говорил на заседании парткома: «У нас ведь всё было хорошо, и вдруг забастовка!» Он говорил о том, о чём привык говорить, например, о практической работе в лабораториях... И сбивался с недоумением: «Вдруг – забастовка! Я не знаю, что может случиться завтра! Это страшно! Мы не знаем обстановки, в которой мы находимся... Это меня пугает!»

1955 год. В стройных рядах демонстрантов ещё не заметен раскол Общества
1955 год. В стройных рядах демонстрантов ещё не заметен раскол Общества

Преподаватели сказали студентам по-простому: бойкот – это политический вызов. А студенты-гуманитарии не поняли преподавателей. Они не поняли, чем методы «общества – семьи» отличаются от методов «общества – рынка». И как раз именно эти люди, которые таких вещей не понимали, стали в будущем гуманитарной элитой нашего общества. Собственно, они убили общество, не понимая, что делают. Вот почему ректору МГУ было страшно, – он увидел апокалипсис.

Постепенно появлялись странные группы студентов, преподавателей, где уже стали проявляться, хотя и нечасто, антисоветизм, западничество, можно было услышать рассуждения о нежизнеспособности системы, которая абсолютизирует государство, встречались и те, кто говорил о необходимости перманентной революции, а кого-то называли «экзальтированными коммунистами». В лаборатории вечером говорили, спорили – но можно ли было с должной степенью критичности отнестись к опасным высказываниям, ведь это были наши хорошие товарищи, наша семья!

И вот встык к эпизоду с сардельками 1956-го – картинка даже не из 1991-го, а из 1993-го, к нам поближе: Свердловская область принимает конституцию Уральской республики. Такое же в Вологодской области. А один из «прорабов перестройки» Л. Баткин говорит: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?.. Я призываю вас вырабатывать решения, исходя из того, что сейчас, на августовской волне, у нас появился великий исторический шанс по-настоящему реформировать Россию.» Раскачаем Ленинские горы!

Задолго до перестройки, до развала СССР, до 1993-го мы покатились в другой колее. И только под обломками страны, в катакомбах, некоторые начали задумываться.

Солидарности

Глубокие изменения в образе жизни, структуре общества, культуре неизбежно привели к переходу от солидарности механической (общиной) к органической солидарности, обусловленной индустриализацией, разделением труда. Быстрое развитие промышленности, образования, возникновение множества профессий сделали общество гетерогенным, разнородным.

Переход от механической солидарности к органической, как и урбанизация, – тяжёлое потрясение. Это усугубило культурный кризис советского общества. Рубежом в развитии советского общества стала Великая Отечественная война. Накопленная в войне энергия резко выплеснулась в созидании, строительстве и развитии, – происходила ускоренная урбанизация. Новые города населялись молодёжью послевоенного поколения, у них рождались дети.

А сейчас вспомним, откуда вырос советский проект, что было его фундаментом? Он вырос из крестьянского мироощущения. Это мироощущение ещё было в значительной мере присуще «детям войны», которые помнили военные беды и лишения. Но уже дети «детей войны» – подростки и молодёжь 1970-1980-х не знали ни войны, ни массовых социальных бедствий, а власть, как и в 50-е, продолжала говорить с ними на языке «общины», «крестьянского коммунизма». Но молодёжь 70-х – 80-х этого языка просто не понимала, а со временем стала над ним посмеиваться.

Социализм, что строили с народом большевики, был эффективен как проект людей, испытавших беду. Но тот проект не отвечал запросам общества благополучного – уже пережившего и забывшего беду как тип бытия. В СССР к такому кризису советского общества не были готовы ни государство, ни мыслители. К несчастью, общественные и гуманитарные науки СССР с этой задачей не справились. Правда, с ней и в современной России науки не справляются.

В книге «О разделении общественного труда» Дюркгейм указывал, что смена одного типа общества, переход от механической солидарности к солидарности органической непременно сопровождается глубоким кризисом морали:

«За небольшой промежуток времени в структуре наших обществ произошли глубокие изменения; они освободились от сегментарного типа со скоростью и в масштабах, подобных которым нельзя найти в истории. Поэтому нравственность, соответствующая этому типу, испытала регресс, но другая не развилась достаточно быстро, чтобы заполнить пустоту, оставленную прежней нравственностью в наших сознаниях. Наша вера поколеблена; традиция потеряла свою власть; индивидуальное суждение освободилось от коллективного... Новая жизнь, как бы сразу вырвавшаяся наружу, ещё не смогла полностью организоваться, причём организоваться прежде всего так, чтобы удовлетворить потребность в справедливости, овладевшую нашими сердцами. Если это так, то лекарство от зла состоит не в том, чтобы стараться во что бы то ни стало воскресить традиции и обычаи, которые, не отвечая более теперешним социальным условиям, смогут жить лишь искусственной и кажущейся жизнью. Что необходимо – так это прекратить аномию, найти средства заставить гармонически сотрудничать органы, которые ещё сталкиваются в беспорядочных движениях, внести в их отношения больше справедливости, всё более ослабляя источник зла – разного рода внешнее неравенство... Словом, наш первейший долг в настоящее время – создать себе нравственность.»

1955 год. Студенты МГУ идут на занятия
1955 год. Студенты МГУ идут на занятия

Итак, «прекратить аномию» – то есть отчуждённость личности от общества, деморализацию, дезорганизацию социальных норм и институтов.

Для множества людей советский строй был их достоянием, но в новой жизни 60-х, 70-х, 80-х это уже стало преданием. Советские люди и искренние коммунисты не могли понять политической системы перестройки, так как оказались связанными давно устаревшими понятиями и структурами. Очевидно, что современного знания об общественных процессах почти никто не имел, и как следствие – большинство оказалось недееспособно в политике – и левые, и правые, и исследователи общественных наук.

Можно сказать, что в течение 15 лет продолжающегося разгрома страны мы, общество, оказались покрыты густым туманом невежества. Этот туман блокировал и «простой народ», трудящихся, и партийных работников, идеологов, тех, кому по долгу службы следовало непосредственно общаться с населением и объяснять суть исторического момента.

В рамках международной исследовательской программы «Барометр новых демократий» в августе 1996 г. был обнародован доклад руководителей проекта Р. Роуза и К. Харпфера. Выводы такие: «В бывших советских республиках практически никто не даёт положительных оценок нынешней экономической системе, а положительные оценки советской экономической системе дали: в России 72%, в Белоруссии 88%, на Украине 90%».

Дальше действовала логика распада.

Политэкономия

Первый учебник политэкономии социализма удалось подготовить, после двадцати лет дискуссий, лишь в 1954 году! Сообщество экономистов более тридцати лет спорило о «разногласиях», о чужих абстракциях – и сам академик К. Островитянов, автор учебника, этого не замечал!

В 1938 г. сделали макет учебника «Политэкономия», а в 1940 г. – два других макета. Сталин, сколько мог, оттягивал издание, учебник обсуждался на совещаниях со Сталиным в 1941 и 1951 гг. (сам он работал над ним несколько лет). В 1941 г. сказал: «Если на все вопросы будете искать ответы у Маркса, то пропадёте. Надо самим работать головой, а не заниматься нанизыванием цитат. Маркс не мог предвидеть социализм во всей его конкретности, ныне же существует лаборатория, именуемая СССР. Поэтому мы должны учесть весь наш богатый опыт и теоретически его осмыслить».

50-е годы. Советские люди с мировоззрением «крестьянского коммунизма» в московском метро
50-е годы. Советские люди с мировоззрением «крестьянского коммунизма» в московском метро

В 1951 г. была дискуссия экономистов, он сделал свои замечания. В 1952 г. встретился с группой экономистов. В 1953 г. он умер, а в 1954 г. – издали учебник «Политическая экономия». Хозяйство СССР стало постепенно трактоваться в категориях марксизма (точнее, категориях капитализма), теория всё больше расходилась с практикой, и для государства СССР это стало началом тяжёлой болезни.

Напомним в скобках, что лидер компартии Италии А. Грамши в статье «Революция против «Капитала» (1918 г.) высказал важную мысль о русской революции: «Это революция против «Капитала» Карла Маркса. «Капитал» Маркса был в России книгой скорее для буржуазии, чем для пролетариата».

В XXI веке тот многострадальный учебник издали в Индии, в Китае, там внимательно следили за дискуссией в СССР о политэкономии социализма. В предисловии к индийскому изданию сказано: «Эти книги были важны тем, что разъясняли политическую экономию капитализма, но они не говорили об экономическом базисе социализма... Между 1953 г. и 1955 г. в экономике Советского Союза произошли радикальные изменения в духе неолиберализма».

У нас были разные парадигмы: политэкономия капитализма Маркса – в рамках науки бытия, а политэкономия Ленина – науки становления. На этой идеологической основе элита России попыталась перейти из реальности СССР в мировой капитализм.

И дальше продолжала действовать логика распада.

Психика и культура

Мы жили после 1955 г. по инерции. Абсолютно никто в СССР не мог предположить, что через какие-нибудь 30 лет в результате перестройки советский генерал Дудаев, поэт Яндарбиев, гидролог Басаев станут организаторами террористического квазигосударства!

Старшее поколение помнит потрясения перестройки: убийство турок-месхетинцев в Ферганской долине, погромы в Сумгаите, война в Нагорном Карабахе с массовым убийством беженцев, гражданская война в Таджикистане. Руководитель Молдавии Снегур в июне 1992 года отдаёт приказ в день школьных балов нанести ракетный удар по Бендерам, – шестьсот убитых и 160 тыс. беженцев.

И после очередных кровавых событий мы слышали недоумевающие фразы от тех, кого принято называть элитой: «Мы не знаем общество, в котором живём.» Или: «Мы на самом деле были слепые поводыри слепых.»

Социолог культуры Л. Ионин написал (1995): «Гибель советской культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровнях, а также на уровне общества в целом.»

В 2005 г. директор Центра судебной психиатрии им. Сербского, экс-министр здравоохранения РФ Т. Дмитриева сообщила на одной из конференций, что уровень психических расстройств с начала 1990-х годов увеличился в 11,5 раза. Растут смертность и заболеваемость, связанная с психическими расстройствами. В частности, 80% инсультов в стране происходит на фоне депрессий. Всё это – признаки тяжёлой духовной болезни.

Вот ещё высказывания Дмитриевой: «За последнее десятилетие число российских граждан, страдающих психическими расстройствами, возросло на 40%, каждые десять лет число страдающих психическими расстройствами школьников увеличивается на 10–15%, среди россиян подросткового возраста эта цифра достигает 70–80%».

В 2008 году на Конгрессе «Социальная психиатрия будущего» Т. Дмитриева заявила: «Та ситуация с финансовым кризисом, которая сегодня существует, безусловно, может привести к увеличению числа бедных, и может возникнуть тот порочный круг, когда бедность и недоступность медицинской помощи приводят к ухудшению здоровья, в том числе и психического. Все психологические и психиатрические службы должны сегодня начать очень серьёзно работать по поддержке психологического состояния населения».

Но следуют новые психические, социальные, культурные стрессы: международный терроризм, немыслимая волна насилия на Украине. А ведь мы знаем, что люди, пережившие катастрофу и получившие сильную культурную травму, впадают в аномию. И аномия кризиса индустриализма XIX века не отличается от аномии современной России. И в кризисных явлениях сегодняшнего дня угадываются проблемы и послевоенного Советского Союза, и России 90-х.

А ещё мы знаем, что срыв в войну происходит в момент неустойчивого равновесия, когда его можно сдвинуть буквально прикосновением пальца. В такие моменты решающую роль играют не предпосылки, а действие «поджигателей» – небольших, но активных общественных групп, которые служат «запалом».

Сергей Кара-Мурза. Литературная газета

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.